Category: 18+

монстр (monster) – реж. анне севицки (2017) – 03

в этом эпизоде излишне много как мёртвых тел, так и аналогичных тел, приближающихся к такому состоянию: избитых, пьяных, полуутопленных. собственно, в этом месте, больше напоминающем галлюцинации и кошмар, вполне естественно видеть призраков – вроде того волка, который встречается в герою в лесу над оленьей тушей, пронзительно глядя холодным взглядом на человека, зная, что тот совершил. там, где нет признаний и где всё полнится скрываемыми тайнами, подтасованными фактами – там развивается стыд и угрызения совести, ищущие облегчения. видимо, поэтому эпизод выстроен вокруг воды: то, что изначально могло бы быть причащением-крещением, не смогло стать исповедованием, поэтому превратилось в символическое утопление – достигнув изначального эффекта: прощения, вылившегося в насилие. невероятно мощная сцена на полминуты собирает в узел беру, безверие, угрызения совести, бессилие – и превращает в терапию. в более облегченном варианте сцена дублируется у моря в другом месте – в подобии санатория, куда заезжают туристы нудисты: в то время, как героиня общается со своей тётей о некогда пропавшей и теперь в виде костей найденной матери, вокруг дефилируют отдыхающие нудисты: плоть перекликается с костями, плеск воды – со временем, а очищение душ приехавших – с тяжестью, ложащейся на душу героини.

п.с. главная героиня истории в исполнении ингвильд хольте бигднес – это та идеальная форма неуместности и несовместимости, которая достаточно часто начала использоваться в детективных сериалах последних лет, женщина-аутсайдер по всем статьям, в первую очередь – никак не вписывающаяся в «каноны красоты», вообще – ее отрицающая, тем самым становясь новым лицом привлекательности. если представить себе совершенное и правильное сочетание черт росси де пальмы и элеоноры толедской – это будет именно она.

вершина озера – китаянка / горное озеро (top of the lake) – реж. ариэль кляйман (2017) – 2.02

top-of-the-lake-china-girl.jpgуже в первом эпизоде сериала ярко просматривалось соотношение / противопоставление мужского и женского миров, в которых устанавливаются различные системы координат и различные модусы существования / поведения, но второй эпизод доводит это до состояния особой остроты: неопознанное и не поддающееся идентификации тело требует своего «отмщения», а изначально – хотя бы узнавания, подобно тому как женщина – требует своей судьбы, а не презрительного обобщения, какое она может получить со стороны мужчины. параллельно – история попытки героини наладить отношения со своим личным «призраком», фантазмом обретения дочери, о которой она думает и наконец решается воплотить.

две стороны «поиска»: с одной стороны – поиск биологической дочери, которую нужно не только найти, но и до которой достучаться, а с другой – поиски «символической дочери» человеческого племени, за которой приходится идти в своеобразный «крёстный поход» по всем борделям сиднея, который не то ведут счет работающим у них девушкам, не то не ведут. число их колеблется, так же как и «колеблются», меняясь, их имена. замена одного тела на другое не имеет значения – «сейчас она корица», говорит мадам в борделе пришедшему к ней юноше, но нашедшему совсем другую девицу.

от сериала нет необходимости ожидать конкретного «точечного» развития история. помимо того, что расследование движется своим чередом, оно раскрывает сущность гендерно-социальных отношений, разворачивая рассказ в сторону эксплуатативности общества, требующего нового мяса-топлива и при этом легко разбрасывающегося терминами феминизма (чудный застольный диалог в первом эпизоде о потрясании сиськами и онанизме как форме академического общения). мужские типажи – при всём разнообразии – остаются единицами общей последовательности-закономерности, корнем основания которых является пользовательский секс; с женскими персонажами – палитра модальностей, в которых они и пребывают и которыми стремятся стать. между ними, по сути, лежит пропасть – героиней, бытующей самостоятельно, пусть и со всеми своими привидениями и призраками (совершенно жуткий в первом эпизоде фрагмент с кошмаром, в котором появляется родившийся когда-то ребенок), её дочерью, которая целенаправленно движется в сторону брака (и логично, что ее избранник – сутенерствующий персонаж), мачехой с её интеллектуально-профессорски-лесбийской моделью поведения, констеблем – не решившейся стать сотрудницей эскорт-службы, проститутками-китаянками, которых перезрелый «жених» семнадцатилетней мэри учит «быть сильными», будучи подчиненными.

словно бы мало нагроможденного и связанного воедино (эпизод, как и предыдущий показывает, насколько тонко могут быть связаны элементы, которые в дальнейшем могут привязать персонажей друг к другу) – идентификация умершей вскрывает еще одну тему: суррогатное материнство как форма рабства и эксплуатации. очень неоднозначный поворот, учитывая, что это – еще одна форма взаимоотношений женщина-тело (детектив-изнасилованная-родившая; костебль-беременная; жертва-суррогатная мать-неродившая), которая так или иначе захватывает пространство сериала. от ритуального сожжения символически «чужого» свадебного платья в начале эпизода (небольшой флэш-бэк в начале) – к открытию «чужого ребенка» внутри «своего» тела китаянки. рассказ о телесности – это рассказ о собственности, о чем непрямо так или иначе говорят персонажи и что рассказывается. быть телом – и иметь тело: всё вокруг есть формы зависимостей и рабства, безвыходная ситуация, с которой пытаются разобраться женщины, в первую очередь героиня робин.

проклятые женщины (コワイ女) – реж. амемия кейта, сузуки такуджи, тоёшима кейсуке (2006)

«треск»
«хагане / сталь»
«наследие»

«заросши» сериалами, не то, чтобы совсем уж отвыкнув от формата полноценного кино, но слегка подрастеряв сноровку, решил вернуться к этому зрелищу, выбрав более-менее переходную форму, а именно киноальманах, конечно же – восточного хоррора, каких несть числа во всех дальневосточных странах и во всем южно-азиатском регионе. в данном случае – хочется сказать, что японцы-таки снова обставили остальных представителей киноиндустрии соседних стран, представив нечто настолько странное, и при этом – удобоваримое, что впору удивляться. они могут – если хотят, если поставленная цель – заслуживает серьезного, концептуального подхода, который прочитывается как на уровне каждой отдельной истории, так и всего составленного из них триптиха.

набор просто удивительный – три женские истории, три ипостаси страха, три взгляда в инфернальное и при этом – сюрреальное, отпугивающее не просто кровью-потрохами, а чем-то, находящимся за гранью. не уходя далеко от традиции, следуя привычному представлению, что злобный дух – это обычно женщина, составляющие альманаха интерпретируют это в сугубо современных формах, которые используют богатейшую традицию ужасов, сложившуюся в течение многих столетий литературы – и стольких же многих десятилетий кино. женщина, предстающая в трёх ипостасях – сама-по-себе-девушка, любовница и мать – является воплощением всего того, что способно напугать и быть самым разрушительным из возможного. прилагающиеся к ним мужчины – ничего не ведающий жених, случайный «договорной кавалер», старый знакомый детства-юности, а также малолетний сын – являются только жертвами, временами кроме этого катализаторами, заставляющими все инфернальные деструктивные порывы проявляться наружу и разносить устоявшийся порядок в пух и прах.

в первой истории на героиню падает тело самоубийцы, травмируя случайную прохожую; пока та находится в полуживом коматозном состоянии, дух самоубийцы преследует ее и пытается утянуть на тот свет, имея на то свои причины; во второй истории молодой человек по просьбе своего начальника идет на свидание с сестрой того – вот только никто не предупреждал его, что сестра будет состоять из ног (очень стройных по японским меркам) и бесформенного мешка сверху. напиханного чем-то аморфным и бесформенным, откуда то и дело будут появляться то руки, то ножи, то пневматическое оружие, то богомолы; в третьей истории – невероятно напоминающей кардинально осовремененный кайдан – молодая женщина после развода возвращается из токио с сыном в родную деревню – туда, где много лет назад пропал ее старший брат, после чего над семьей повисло занесенным мечом проклятие.

утонченно-беспринципная стилистика каждой из трёх новелл сталкивает зрителя с «непостигаемым», то есть самим существом мистики, которая не требует объяснений, оставаясь сочетанием непонятного и невидимого, зацикленного на самом себе и необъяснимого. ужас первой истории замыкается на самой героине, которая погружается в пучину неизбывного непрекращающегося ужаса, затягивая за собой в омут страха всё окружающее – она есть сама причина и следствие, жертва и преступник в одном лице; во второй истории – жертвой становится мужчина – но то, что интересует режиссёра, это непостигаемость притяжения, существующего между мужчиной и женщиной, выражающаяся во взаимной жестокости; в третьей истории, где жертвуют также мужской жизнью, разрушается еще один из стойких мифов, миф о материнстве, которое предстает жестокой страстью владения и убийства по необходимости.

глядя на события первого фрагмента, вспоминаешь «цок-цок» (по сугубо формальным признакам), во время второго – «гусеницу», одну из новелл из сборника «ад рампо» (в сочетании ужаса и эротики), в третьем – всё сразу, начиная от «кайдана» и завершая половиной классических кайданов вперемешку с «островом мёртвых» масако бандо (по единящему духу). от этого зрелища – в целом – не становится хорошо, но то, как становится «плохо», дает веру в то, что кино – это еще временами то место, где могут происходить удивительные и ни на что не похожие вещи, состоящие из переплетения деталей. в финале первого эпизода фигурирует комната, оплетенная красными нитями, тенетами, в которые попало чье-то детство: во втором эпизоде речь пойдет о любви (связующая красная нить-страсть), а в третьей – о ребенке-жертве; первая история в виде «городской легенды» переходит в универсальную параболу второго эпизода, а затем – в реминисценцию классической рэйгэнки, совершая на жанровом уровне  своеобразное вращение, втягивающее современность в атмосферу «отчуждения прошлым».

однако этот слой смыслов и значений активно перекрывается массивным «отчуждающим» слоем, в котором находится специфическая форма интерпретации психоанализа, чудовищ подсознательного, проползающих через чувственное и эротику и сливающихся с ужасом, внушаемым современной жизнью, от которой не спрятаться – ни в городе, ни в сельской глуши. очень эффектный набор ужасов нестандартного характера и совсем неортодоксальных смыслов.

токийский бордель (吉原炎上) – реж. хидео гося (1987)

масштабная полуэротическая полумелодрама, ни на секунду не выходящая за пределы квартала ёсивара, время действия – 1907 – 1911 года; история, завершающаяся большим пожаром, полностью уничтожившим ивовый квартал и положивший конец несколькосотлетней истории специфической индустрии развлечений – в том виде, в каком ни сформировались во времена сёгуната, постепенно деградируя по мере приближения к 20 веку. снятый по роману шиничи сайто, фильм представляет собой пусть и ограниченную четырьмя годами, но масштабную (при всей камерности) и эпическую картину времени разложения ёсивара, окончательно становящегося просто скопищем притонов с проститутками разного пошиба. совершенно никаких фантазий о «людях искусства», только пиршество разнообразнейшей плоти по разным ценам, в разном статусе, с разными историями, но практически всегда – с одним и тем же финалом (небольшие вариации на тему не делают правила).

юная хисао попадает в качестве «товара» для оплаты долгов отца в хороший, значительный бордель, где уже есть три таю, и становится «ученицей». остальной сюжет достаточно легко восстановить, тут не требуется много фантазии – это постепенное восхождение героини на вершину славы, апогеем апофеоза которого станет весенний парад гейш, где хисао (сменившая имя и теперь уже ставшая главной гейшей дома по имени мурасаки) является жемчужиной; параллельно с «профессиональным карьерным ростом» присутствует и расслоение понятия счастья на «успех» и «любовь», где последней отводится не так уж много места, либо одно – либо другое. как хисао размеренно в течение нескольких лет поднимается на вершину славы, так одновременно несколько других гейш сходят с авансцены, либо оставляя профессию ради семьи и достаточно туманного будущего, либо совершая самоубийство или погружаясь в пучину безумия.

по сути, то, что непритязательному зрителю известно по «мемуарам гейши», здесь продемонстрировано на сочетании очень небольшой доли романтики и много большей части цинизма, вскрывающего, как скорлупу, эту лакированную поверхность, под которой находятся только меркантилизм и эксплуатация. заявленная тема «проституирования души», сама по себе достаточно сомнительная, не находит себе достойного воплощения, лишь пару раз вспыхивая по ходу развития истории; режиссёра больше занимают страсти и страстишки, безысходность и всегда печальный конец любой персоны, попавшей в жернова этого мира. больше интересует – подложка, спрятанная глубоко за фасадом, постепенно развивающееся отчаяние, переходящее в безумие, невозможность выбраться из финансовой ямы, многообразные формы омертвения всех порывов, застилаемые только одним желанием – выкарабкаться.

странное дело – при всей наполненности кадра, при всех хитросплетениях судеб, которые организовывают сценарист и режиссёр, нет в истории какой-то полноты и целенаправленности. в за тридцать лет до этого снятом мидзогути «районе красных фонарей» в меру аналогичная история выглядит – при всех разнообразных сюжетных линиях – единонаправленным вектором, которому следуют и мысли режиссёра, и зрителя. у хидео гося это – очень слабое топтание на месте, увлеченность внешней стороной зрелища (хотя тут крыть нечем, некоторые сцены – например, припадок бешенства у одной из гейш, закрытой в кладовке – снят роскошно), красочностью в ущерб осмысленности. расчёт на эпику истории себя не оправдал – она остается камерной и какой-то малозначимой. но – яркой, запоминающейся на визуальном уровне. и при этом – не слишком уверенной и оправданной.

зигмунд кинси – история борделей с древнейших времен (2013, рус. перевод)

есть у меня глубокое, фактами, правда, никак не подкреплённое убеждение, что никакого зигмунда кинси не существует – вряд ли бы какому человеку настолько повезло иметь в своих родителях зигмунда фрейда и альфреда кинси – а книга сделана с «закосом» под нечто западное.

хотя – ни в теме, ни в том, как она представлена, нет ничего крамольного, разве что вполне похвальное для автора (коллектива авторов) убеждение, что проституция является в пропорциональном соотношении как женской, так и мужской профессией. никакого в этом смысле гендерного неравенства, разве что только непаритетность представления главных действующих лиц.

вообще-то в первую очередь сие бессмертное творение надо давать читать студентам-филологам ранних курсов обучения: книга не только могла бы «открывать» им глаза на несколько неконвенциональных катулла, проперция и прочую античную шайку-лейку, но и служить хорошим поводом вообще усвоить хоть что-то из древнегреческих и -римских реалий. не переставая быть историей публичных домов и секса в форме разврата, она достаточно неплохо справляется с информированием о закреплённости подобных форм социальной коммуникации в литературе, в первую очередь – художественной. недостатком может считаться определенная недостаточность раскрытия темы – история бордельного промысла как-то очень спешно и достаточно постно завершается на франции времен пышностей версаля. а кроме этого – малое привлечение материальной культуры: фрески, скульптуры, пластика явлены в очень ограниченном количестве.

всю свою фантазию автор (авторы) растрачивают на древний мир, больше даже грецию, чем рим, откуда скачком перебираются сначала в персию, а затем в китай, на секунду заглянув в японию, после чего победно возвращаются в европейские реалии. сомнительно это хотя бы потому, что «прохаживается» текст только по каким-то общеизвестным местам культурной истории человечества, избегая как египетских, так и индийских традиций. бордель (публичный дом) предстает как бы порождением двух континентов, а вне их всё было чинно и пристойно. даже гомосексуальная проституция как-то очень истощается при перемещении в азию.

даже не стоит обращать внимание на то, что «борделей» как таковых здесь очень мало, в основном это размышления на темы «о темпора о морес», хотя, нельзя не признать, временами очень бойко, хотя многостраничные цитаты классиков с поучениями и рекомендациями нагоняют тоску. или так создавалось некое подобие «любовных игрищ» со сменой возбуждения и расслабления? в целом – весёленько, хотя впечатление, как от рассказа об истории моды на ста страничках без иллюстраций.

извращение ради выгоды (perversion for profit) – реж. чарльз китинг, джордж путнэм (1965)

perversionforprofitставя в позицию режиссера и нарратора, делаю какой-то неправильный шаг, однако – не располагаю информацией о том, кто же режиссировал сие незабываемое творение. однако – тот, кто дал деньги и тот, кто написал текст и огласил его с экрана – они и есть настоящие творцы этого пропагандистского шедевра, от которого – просто кипятком восторга! во время просмотра, хочется, чтобы это продолжалось еще и еще, однако драматургия предусмотрела только полчаса, архитектонически настолько полноценные, что никакие сюжетные фантазии не могут стоять рядом с этим.

заклеймить порнографическую литературу как развращающую молодое поколение и вносящую разброд и шатание в умы современников: ничего зазорного и страшного, а кроме того – смешного. такова задача и таков сюжет, пользующийся весьма ограниченным набором средств – «говорящая голова», слайды, картинки. не более, но – спустя практически 50 лет это всё вместе производит громобойный эффект. смотрение на потуги душепользования в эпоху сквозной пронизанности интернет-потреблением порнографического контента уже возводит вопрос дейтвенности подобных зрелищ и осмысленности подобных постановок вопросов в некую многоуровневую степень.  однако – именно это убеждает, что речь идет именно не об извращениях, не о порнографии, а о существенно ином. тем более, что главным словом в ленте является совсем не pornography, а obscenity.

общество весьма страстно (если судить по проповедническому запалу нарратора) реагирует на любые формы проявления телесности, особенно если они – не из законом одобренного репертуара. бог, к которому подводит одухотворенный монолог в конце картины – это американская ultima ratio, подчиняющая себе все структуры и все системные проявления на всех уровнях. бог-доллар, коллективный дядя сэм и «моя семья как оплот государственности» оказываются под угрозой, когда начинаются злоупотребления свободой и демократическими ценностями. конечно, всякие империи к моменту упадка особо озабочены сохранением духовности, очищением телесности и соблюдением религиозности. система мировидения и мировосприятия консерватизируется, консервируется и конвертируется в денежный знак – а в данном случае речь идет об особой способе проявления американского меркантилизма в интеллектуальной истории, что дополнительно вносит некие оттенки.

погружение в пучины гомосексуализма, вовлечение в лесбиянство, скармливание под видом нудизма развращения и деградации, угрозы скотоложества в фетишистских  облачениях и общая криминализация граждан – всё уходит своими корнями в моральное разложение и невоздержанность. нарушение законных одобренных обществом возрастных практик сексуального и «демократический разгул» свободного доступа к собственной телесности – вот тот объект «заботы» и «круговой поруки», к которой подталкивает картина, заботливо снабженная схемами, таблицами и рекомендациями, больше подходящими для тренинга коммивояжеров. соединение «страстного пуританства» и кассовых аппаратов порождает  моральное осуждение в виде заботы о банковском счёте и «глас вопиющего в пустыне» о моральном разложении как график государственных перерастрат.

атмосфера кабинета, классной комнаты, засупоненный финансист-проповедник, карта за спиной, глобус в углу, стенды и полочки – и кордоны штатов и округов, проведенные фломастером так, что за правым плечом говорящего всё время неназойливо виднеется контур фаллоса с тестикулами как привет развратнику-фрейду. экстаз умиления!

леди исчезает (the lady vanishes) – реж. дьярмуид лоуренс (2012/2013)

The Lady Vanishesв качестве римейка хичкоковского фильма эта версия, снятая на ббс, может считаться очередной более-менее удачей. роман этель лины уайт не превратился в этой картине в подобие комикса или какого-то истерического мельтешения персонажей, а краски не переступили порог сочности, за которой начинает психоделика и мтв. странно – но фильму удалось избегнуть даже большей опасности: превратиться в демонстрацию обнаженки, какой он вполне мог бы «прирасти» в духе времени, однако обошлось: несколько фрагментов обнаженного тела, выглядывающего из вырезов и купальников попали в кадр настолько незаметно и настолько не в фокусе, что могут считаться вполне в духе своего времени, то есть тех размытых 30-х годов, когда происходит действие, перемещающееся из гостиницы где-то в хорватии в восточно-европейский экспресс до триеста, а потом – в англию.

прекрасен подбор актеров, в котором предпочтение отдано характерам, а не внешности: дамы отличаются той степенью легкой «сдобности», которая отличает женщину от модели, а современность с культом подтянутости и тренированности – от благопристойности, где слово «нудизм» выступает синонимом безнравственности и распущенности на грани с истерией. кавалеры – тоже достаточно типовые внешности несовременного характера, позволяющие в полной мере оценить глубину погружения в эпоху. интерьеры, антуражи, туалеты – все это, скомпонованное с большим вкусом, мало того, что создает ожившую иллюзию прошлого, но еще и отлично знакомит с инфраструктурой жизни – хотя бы в том же самом экспрессе, разительно отличающемся от вообще всех поездов вместе взятых (если я не ошибаюсь – есть даже целый фундаментальный труд, посвященный экспрессу как культурному явлению эпохи, вспомнить бы только, как он назывался..).

во время того, как смотрел фильм, поймал себя на мысли, что передо мной – баланс между «девушками со скромными средствами» спарк и «дядей сйласом» ле фаню. хотя – на первый взгляд, ничего общего: героиня, скажем, девушка не со скромными средствами, а время – уж совсем никак не замшелое викторианство. но при всем том – как у спарк, отражается настроение активного вмешательства в жизнь и судьбу, с долей эмансипацией, более характерной современности, где женщина-девушка выходит из-по власти окружения и предрассудков; от романа ле фаню – инетрционное влияние социума, отражающееся в возможности контроля над одинокой девушкой как первый клиентом на потенциальное «безумие» и, как следствие, заключение в закрытое заведение. кто читал «дядю сайласа», помнит, насколько мощно сюжет завернут вокруг оси бесправия, зависимости, влияния окружения на одинокую женщину – и всё это было и оставалось возможным уже и в 20 веке – именно в силу инерционного общественного состояния. конечно, одним этим фильм не ограничивается, но не одной детективной составляющей единой..