Category: транспорт

роковой патруль (doom patrol) – реж. хэрри джерджиан (2019) – 09

практически весь эпизод является крайне специфическим и крайне художественным воплощением мозаичного внутреннего мира многоличностной безумной джейн, представленным как – естественно – очень мрачное подземелье, населенное всевозможными типажами, не обязательно однозначно женскими и уж никак не безобидными. как всегда – создается мифология глубинных и поверхностных пластов, между которыми есть сообщение в виде поезда, где безвылазно сидит одна из личностей, находя в этом даже своё удовольствие. помимо этого – несколько мест, и приятных, и неприятных, где каждая из ипостасей може получить своё место. но всё это вместе не дает того, что и сама героиня никак не может собрать: целостность своей личности, в которой неясно, что (кто) является основой и отправной точкой. но даже при наличии такой неопределенности – есть явная определенная травма, воплощенная фигурой крайне мрачного и угрожающего гиганта, собранного таинственными силами из фрагментов паззла.

лабиринт минотавра, в котором, собственно, всё дело и происходит, работает как всё та же известная античная структура, разве что ариадна и потерявшийся минотавр – это одно и то же, ниточек-клубочков никто не предлагает, а тесею надо как-то эту брыкающуюся сучку оттуда выволочь, когда с него сняли его защитные доспехи и уязвимость тела повышенная.

женщина и скоростной поезд (la femme et le tgv) – реж. тимо фон гунтен (2016)

совершенно прелестная едва ли получасовая короткометражная лента швейцарского производства, сюжета которой хватило бы с лихвой на «амели» или массу другого (преимущественно французского) кино драматически-лирически-комедийного вида. даже несмотря на то, что в главной роли здесь снялась джейн биркин, картина хороша, исполняя свою функцию и занимая место в ряду аналогичных картин «о чувствах», изящно упакованных в полурекламную декоративную упаковку (в духе «я путешествую одна» мария соле тоньяцци).

уже с названия заявленная любовная история (la / le) премило смотрится как через призму «последней любви» как «лебединой песни» (лебедей здесь не водится – но зато имеется чудная канарейка), так и в фокусе истории о смене жизненных ритмов и маршрутов, когда, много лет прятавшись от жизни как таковой, вдруг начинаешь понимать, что, может, и не стоило этого делать? история, простая и понятная, как пять копеек, развивается именно так, как от не ожидаешь, со всеми возможными противопоставлениями и парами: женщина – мужчина, поезд – велосипед, сыр – шоколад, почерк – печатная машинка, родители – дети, старость – молодость, брак – вдовство и т.д. но при всей читабельности этих элементов в сумме они дают очень приятный полукомический ретро-эффект.

виды, цюрихский вокзал, акведуки, бернский монбижу (душок рококо тут весьма в тему, пусть и попахивает всё больше бидермайером, особенно когда камера заглядывает в дом мадам лафонтен), ярко-красный флажок с белым крестом, который застенчиво выдвигается из-за ярко-бирюзовых створок на фоне сочной зелени, преимущественное солнце, озаряющее всё вокруг, холодильник, полный сыра и лавка, полная шоколада: несмотря на всю швейцарскость зрелища – попахивает это южно-немецкой gemütlichkeit и домашними радостями. вот разве что портит это всё дело сынок мадам лафонтен, пытающийся сплавить её в дом престарелых. в общем – сюжета здесь предостаточно, как и драматических перипетий, любовей и разочарований (романтическая история уже невозможна – она разве что тень на занавеси от двух юных тел, вкушающих сладости шоколада вперемешку с поцелуями), так что смотреть крайне приятно.

чайна мьевиль – железный совет (2004)

iron councilзаключительный третий роман нью-кробюзонской серии не разочаровал, хотя по его поводу существуют вполне оправданные (в какой-то степени) сомнения и голоса сожаления, что превратился он во что-то неудобоваримое и непонятное, запредельное и вообще чуть ли «ни о чём». как ни странно, но именно вот такая вот «непонятность» и размытость событий, их постепенное ускользание в сторону каких-то фантазмов и полуреальных видений, постепенная утрата этим миром бас-лага материальности и целостности (при всей фантастичности) – это то естественное развитие мира, очерченное в первом романе, доведенное до состояния глобального кризиса, требующего разрешения в какой бы то ни было форме. 

что меня исключительно вдохновило, так это полнейший отказ от связей с двумя предыдущими романами, полное отсутствие перекрёстных персонажей, который возникают то в одной книге, то в другой, становясь образными и сюжетными узлами. в этом смысле вся трилогия – и в частности третий роман – исключительно историографический проект, который, кстати, очень оригинален в своем отношении к материалу. в отличие от большинства фэнтези-книг, задачей которых становится воплощение космогонической и космографической перспектив созидание целостности и «выписанности» деталей данного и этого мироздания, цикл о нью-кробюзоне изначально в своих полуметафорически сконструированных и аллегорически задуманных деталях уже есть завершенным пространством, в котором автор исследует даже не формы проявлений чудес мира (в отличие от традиционной фэнтезийной дескрипции), а закономерности развития цивилизации, существующей именно так, и не только здесь и сейчас, но и – тогда и теперь. 

особенно явно это проявляется именно в пространстве третьего романа, который кажется художественным воплощением социологически-экономических и политических идей, которые нормального автора фэнтези, призванного развлекать публику, но особо должны интересовать. однако же – интересуют, и тем самым придают всему космосу нью-кробюзона модус витальности, при всех изначально морбидных установках. 

как в первом и втором романах, автор заворачивает интригу вокруг не отдельного персонажа, каким бы важным он ни был, но тем не менее – на вторых ролях. центр повествования – это концепция города. и, какой бы оригинальной не была в предыдущем романе идея армады, пиратского города на кораблях, в третьем романе он умудряется переплюнуть и это, создавая «железный совет»: город-государство-поезд, который едет по железной дороге, которую сам же и прокладывает и сам же забирает, пройдя определенный участок дороги. самодвижущийся поезд, который годами и десятилетиями пересекает континент, сначала отдаляясь от нью-кробюзона бегством, а потом возвращаясь ради его же спасения. поезд, который рождается из усилий его работников, которые меняется вместе с ними и с пространством, через которое он проходит, который, оставаясь транспортным средством, приращивает отростки, тела, поверхности, объемы, становится неким подобием животного и языческого идолища вместе с капищем – очищая при этом от шелухи идею борьбы и противостояния. 

в отличие от первого и второго романов «железный совет» перекраивает социологию пространства: если в первом романе мьевиль экспериментировал с «горизонтальным», но иерархически упорядоченным смешением рас, телесного и механического, плотского и магического, во втором выстраивал подобие равного во всех отношениях пролетариата, ведомого своими вождями на баррикады возможного, то в третьем сталкивает проблематику «человеческого» как внерасового (расы теряют смысл как определитель субъекта) – и «передельческого». продукты карательных фабрик по переделке преступников, провинившихся и просто попавших под горячую руку прекращают продуцировать новых и новых персонажей, но возникает вопрос, кто же они в правовом поле межчеловеческих отношений. повинуясь намеченному во втором романе вектору «свобода, равенство и братство», он развивает его, гомогенизируя общество железного совета, стирая между ними различия с помощью трех жестов: это работа, война и секс. люди (и другие расы) работают на постройке железной дороги для движения железного совета наравне и бок о бок с переделанными; точно так же они и защищают его он нападений, превращаясь в единую массу; решающим же моментом в равноправии людей и переделанных становятся проститутки, следующие в поисках заработка за поездом, сначала объявляя бойкот неплатёжеспособным клиентам, а потом, в пику законам, оказывая благоволение к переделанным.

вызывает искреннее восхищение то, с каким вниманием к деталям форм и закономерностям развития относится автор при описании созидания этого невероятного общества; это не масса, которая управляется железной рукой и не единое «войско», что характерно для эпических фэнтезийных полотен: изначально «железный совет» - это множества которые постепенно оформляются в сотрудничающие и противостоящие группы, они движутся в одном направлении или же противоречат друг другу, это происходит не только на рельсах внутри поезда, но и внутри нью-кробюзона, который параллельно через стачки, забастовки, народные возмущения, террористические акты и развязанную войну постепенно приходит во все более полный упадок, когда остается одна неоформленная в четкую мысль надежда, что с появлением «железного совета» все изменится. группки, кружки, комитеты, коллектив, объединения, банды, фронты, гильдии, союзничество, профсоюзы – пространство романа кипит от коллективной деятельности бунтующего пролетариата, добивающегося свободы, но при этом не понимающего, что с этой самой свободой делать, снова и снова роман вталкивает читателя в мысль, вернее, в ее отсутствие в сознании персонажей, «а что же после». пустота, та которую натыкаешься – это та общепессимистическая установка романа, который не добавляет веры в победу здравомыслия и мирового пролетариата. 

еще одним пунктом, который возмущал читателей, судя по некоторым отзывам в сети, это педалирование и акцентирование гомосексуальной темы во взаимоотношениях двух центральных персонажей, големиста иуды лёва и влюбленного в него каттера. совершенно ничего особенного в этом нет – если внимательно читать все три романа, последовательно, и воспринимать как целостность идеи. в первой книге один из центральных персонажей имел сначала скрываемую, а потом и почти открытую связь с хеприйкой, женщиной-жуком; во втором романе центральной любовной парой были шрамированные «любовники», которые укрепляли свою внутреннюю связь и влияние на свой квартал путем взаимного нанесения ран – параллель к ним составляли странные отношения беллис с их же телохранителем. некоторые сцены что первого, что второго романа убеждали в том, что все, что имеет отношение к сексу в них – это акт не интимного, а трансгрессивного характера, нечто, преодолевающее предопределенность и судьбу («любовники», запрягшие аванка и гонящие его к шраму в океане ради невообразимой добычи возможностей). так и в третьем романе, который не пропагандирует гомосексуальность, а насаждает мысль о внеполовом характере секса. единственным гомосексуалистом является каттер, одержимый иудой, сам же иуда не разрывается, но «делит себя» между ним и анн-гари, которая от безвестной попутчицы в степях стала одной из предводительниц «железного совета». 

все отношения в этом романе не имеют никакой романтической составляющей, это только секс как пометка территории, сигнализация благоволения и одаривание знаком внимания. в этом тоже просматривается развитие мысли от первого романа к последнему. если в первом, там, где декадентский город-спрут подвергался мировой опасности уничтожения, любовь человека и полунасекомой хеприйки становилась реализацией некоего романтического топоса, подстегиваемом в финале скорбью об ушедшей возлюбленой – во втором она стала предметом договора и территориализации: любовники стали «любовниками» не в силу притягательности, а потому, что в ответ на нанесение шрамов им ей как обозначении своего владения, она делает то же самое ему – и тем самым пробуждает к новой стратегии и практике управления своим государством. в любовниках чувственное перерастает в социальное и стратегическое, отшелушивая «чувства» (но не ликвидируя их) как наносные сентиментальные фантазии и обнажая их захватнический характер. 

в третьем же романе сексуальная составляющая – это способ близости к власти и ее источнику, то есть присутствует глобальная меркантилизация отношения как пути к «багодати». иуда лёв в течение романа становится то ли пророком, то ли святым, а борьба за него между каттером и анн-гари – это поиску возможности быть ближе к «священному источнику» управления миром, потому что судьба иуды как големист, великого мастера-самоучки по изготовлению големов – это путь от лепки маленьких куколок из грязи, живущих несколько мгновений, до создания могущественных големов сначала из теней, потом – из света, а в финале – вневременного голема из завитков времени. нелюбовный треугольник здесь – это способ быть «в тени божества», что соответственно карается. 

в общем и целом, пересказывать смысловые линии этого немыслимого произведения – и третье его части, и всей целостности – это практически неподсильная задача. да к тому же и бесполезна: текст говорит на порядок больше и интереснее.