Category: здоровье

Category was added automatically. Read all entries about "здоровье".

фортитьюд (fortitude) – реж. киран хоукс (2018) – 3.02

вторая серия не сказать, чтобы что-то добавила к уже сказанному – действо вообще больше начинает напоминать шамански-сексуальные ритуалы и игрища, располагающиеся на грани саркастического издевательства. метафора колдовства, факты поедания сырого мяса, нож под сердце во время особенно изощренных сексуальных утех, использование не до конца изгибнувшей заражённой осы с целью возвращения телесного здоровья и изыскивание новой жертвы для извлечения спинномозговой жидкости – в этом вареве (а это именно варево, в котором всё время с большей или меньшей интенсивностью летящий снег имитирует некий «первичный бульон» бытия там, где его быть не может по определению) персонажи напоминают дергающихся и бессмысленно перемещающихся болванчиков.

атмосфера лжи, имитации, сокрытия окружает всё – сначала разговоры во сне, а затем явление призраков наяву: пограничное состояние этого мирка с уходящими и приходящими идолами (fort, attitude, solitude) находится в поле притяжения инфернального небытия, уничтожения, которое медленно, но верно, подбирается ко всем без остатка. кто-то еще может дергаться и брыкаться, кому-то сносят голову или другие части тела, но судьба этого пространства уже предрешена. учитывая, что это – уже половина, финал окончателен и близок. наконец-то.

общественный туалет (人民公厕) – реж. фрут чан (2002)

人民公厕еще одна картина непередаваемо прекрасного и совершенно безбашенного фрута чана, которого я особо обожаю и за его «послеполуночье», и особенно – за «пельмени», в очередной раз разрывает все возможные шаблоны, представляя удивительно трогательную, очень нежную, невероятно красивую картину, общим знаменателем к которой проходят испражнения в своей твёрдой, жидкой и газообразной форме, но не просто сами по себе, а как неотъемлемая составляющая культуры, частью которой являются туалеты общественного пользования – в пекине, гонконге, индии (в частности варанази), нью-йорке и пусане. несколько линий персонажей, среди которых и китайцы, и корейцы, итальянец, сомалиец, индусы, и кого там еще только нет, как ни странно (впрочем, совершенно не странно), объединены тем, чего невозможно отобрать у каждого человека (а если и можно – то только им самим в моменты трепетных отношений с собственным организмом, называемым запор). существование подобной универсалии, переживает в кино, как кажется, только с определенного момента свой фантастический взлёт, однако не так часто позволяет сделать из этой благоуханной темы не просто комедию, а совершенно поэтическую притчу космополитического характера.

при том, что картина в чем-то – драма, где-то – комедия (и не совсем чёрная), частично – абсурдистская парабола, а в целом – роуд-муви, настроением она напоминает исключительно странную и при этом завораживающую ленту «покидая благоухающую гавань», снятую через десять лет после картины фрута чана. не то тематика непрекращающегося поиска собственного пути и универсального лекарства от всех болезней, от горя, от печали, от счастья, а в конечном счете – от бессмысленности жизни, не то сосуществование не совсем чтобы и потерянных, однако «не на своем месте» персонажей позволяет из многогранной мозаики, в которую вставлено очень много документалистики путешествий, сделать невероятно целостную картину своеобразного порога, на котором останавливается субъект – несвой, нездешний, не нашедший своего жизненного места, не обретший внутреннего спокойствия. и единственным пространством, в котором можно соединить рождение и смерть, радости и печали, здоровье и болезнь, является туалет, где акт испражнения становится не бегством, а способом социализации помимо всех классовых, расовых, возрастных, профессиональных предрассудков; где каждый являет себя так, что вынужден сбрасывать все маски (нелогично оставлять их, снимая штаны) – и становиться тем, кем он часто не признается даже самому себе. в таких местах хороши разговоры о счастье, здоровье, истории и культуре; это место, обозначенное 男 и 女, интернационализмами, значение которых нам, например, можно и не знать, однако эквивалентность которых «мэ» и «жо» вполне ясна, становится своеобразным альфа и омега бытия, без принятия которого слабо возможна реализация всего остального, чем человек пытается заняться (гордиться) для себя и для других.

очень тонко переплетенные линии взаимосвязей между персонажами, среди которых только условно можно выделить как центрального дун-дуна, найденного брошенным в туалет и выросшего «под сенью струй», устанавливают близость не только с равными себе существами, но и некими созданиями высшего порядка: тут тебе и «боги туалетов», и «роженицы», и русалка без костей, внезапно всплывшая в недрах туалета над склоном к морю в пусане. любови вливаются в болезни, болезнь – в игры и «заклинание духа толчка», мистические взаимосвязи – в несостоявшиея браки, а «брачевание на небесах» – в омовение в водах священной реки с проплывающими трупами, которых радостно догоняют «пегие псы, бегущие краем моря». это то, что называется «трепетно» снято: бытовые мизансцены, игры со светом и с цветом, съемки «с руки» перемежающиеся общими панорамами и захватами невероятных пространств. одухотворенная история, исполненная светлой печали по безвременно ушедшим.

что знает оливия (olive kitteridge) – реж. лиза холоденко (2014)

«3»: другая дорога (a different road)

тема получает свое дальнейшее и совершенно естественное развитие – время движется и как-то совершенно незаметно истекают те положенные в начале 25 лет, из которых в течение первой и второй серий был использован не самый большой кусок. временные отметки в третьем эпизоде становятся всё более несущественными, кажется, они расставляются тогда, когда о них вспоминают и сугубо по прихоти монтажёра. неизвестно, как это происходило на самом деле – если же относиться к полученному результату как к завершенному творению, в котором все элементы, случайные или намеренные, обретают свое место, то эта «невнимательность», которая проявляется к слежению за временем, вполне вписывается в картину старения – здесь стареют все, и взрослые, и молодые. уже не имеет такого значения за постановкой тех или иных временных отрезков – время уже означает не отстояние того или иного дня от нынешнего момента, но – период, в течение которого нечто происходит (даже если и происходит ничто).

в неизменности размеренного быта, переполненного если не суетливостью, то пустотой, разрушается одна из наиболее назойливых фантазий, один из самых глупых досужих домыслов по поводу того, что человек может измениться, что он сам – кузнец своей судьбы и т.д.: весь комплекс бредовых представлений о том, что кто-то на что-то влияет и может что-то изменить сиой своего внутреннего изменения. с возрастом как бы люди становятся либо лучше, либо хуже – в зависимости от оптимистической или противоположной точки зрения. фильм максимально (как по мне) доказывает противоположное: люди остаются неизменными, застывшими в каком-то своем наиболее универсальном и комфортном состоянии, постепенно расслабляясь и дряхлея, требуя к себе все более и более пристального внимания – не случайно как и в предыдущей серии, так и в этой акцент снова сделан на цветах: сад оливии, в котором она бесконечно роется, поддерживая круговорот цветения и увядания – и больничная палата генри, куда он попадает после инсульта и где остается на долгие четыре года. олив регулярно привозит ему цветы, ставя в вазу, наказывая медсестрам регулярно каждый день менять воду, иначе «от хризантем вода завонивается». это настолько же важно для поддержании срезанного цветка / больного человека, как и то, что генри единственный (как утверждает олив), что не воняет «обоссаными тряпками». достоинству каждого есть соответствующее место – ваза или больничная палата – и с возрастом человек, какой бы он ни был, становится все более чувствительным к этому.

размеренное повествование, недвусмысленно своим названием намекающее на те непреодолимые изменения, которые должны произойти (есть некая неизбежность в судьбе любых цветов, поставленных в вазу), дает какие-то достаточно небольшие и слабые наметки на то, как могла бы повернуться жизнь, если бы она смогла переломить, склонить и подчинить себе человека, движущегося заранее выбранным путем. но это невозможно. дети выбирают свой путь в будущее – так же, как они выбирают образ своего прошлого, и здесь невозможно сказать, на чьей стороне находится истина. не только смена поколений, но и смена времен, которым были свойственны разные привычки – в питании, воспитании, семейных отношениях и так далее – всё находит свое отражение в непрекращающихся картинах обыденности, где неизменными остаются старые шторы, старый телефон, новая жена, приёмные дети, беременность и несовместимость характеров. даже событие, выбивающее из колеи, никак не способно поколебать ни чувство весьма саркастичного юмора, и – привычки резко отрезать в разговоре неудобную тему: ценить прямодушие и следовать ему – большая разница. это приблизительно так же, как сделать в юности сознательный выбор в пользу того, принимать лекарства или нет. выбор есть всегда (особенно, когда муж – аптекарь), но придерживаться его – дело воли. кто-то идет в церковь, а кто-то – покупает ливерную колбасу. кто-то обходится без лекарств, а кто-то пьёт прозак и ходит на сеансы психотерапии. другой путь всегда есть, но выбор всегда ведь остается за человеком.

где чон сон-пхиль? (정승필 실종사건) – реж. канг сок-бом (2009)

정승필 실종사건события в совершенно абсурдистской, как сама жизнь, комедии, начинают разворачиваться за 30 минут до «инцидента» / «эксцесса», а завершаются через шестьдесят пять часов с небольшими копейками, что обеспечивает для зрителя полтора часа полноценного экранного времени, за которое случается немыслимое количество событий, бездна смешных ситуаций при том, что изначальный посыл вроде бы не самый смешной: исчезновение человека, того самого пресловутого сон-пхиля, который в момент начала событий находился со своей невестой в свадебном салоне, где та примеряла платье. но, как оно, наверное, водится, случилась очередная размолвка и будущие молодожёны разгрызлись в машине. припарковавшись у обочины, сон-пхиль вышел купить сигарет, красный «мальборо» - и бесследно исчез, оставив свою невесту в полном недоумении и непонимании, что же ей делать и как это вообще понимать.


режиссер, правда, недолго дает зрителю наслаждаться состояние недоразумения, объясняя, что же происходит с героем. упомянутая им в прочувствованном монологе в автомобиле диарея (вместе со свадьбой и выпадением волос), дала о себе знать, как только он вышел из магазина, так и не купив сигарет, так что сон-пхиль метнулся в поисках ближайшего толчка, где и оказался заперт – без зажигалки, без телефона, в неизвестности..


поэтому дальнейшее напоминает комедию положений, доведенную до совершенно крайнего выражения: в то время, как доведенный до отчаяния сон-пхиль всячески пытается выбраться из запертого туалета в доме, предназначенном на снос, то ползая по вентиляционным трубам, то сражаясь с полчищами крыс, то – с отсутствием зажигалки, чтобы подкурить самокрутку, собранную из табака из подобранных бычков, публика, оставшаяся «на воле», разгадывает загадку того, как он испарился: банковские друзья-враги приписывают ему бегство с пятьюдесятью миллионами; продавец в магазине, где сон-пхиль так и не купил сигареты, привлеченный сиянием софитов, выдумывает историю о ножевых ранениях (ведь обнаружены следы крови); рьяный журналист пытается раскрутить дело, превратив исчезновение в мировой заговор; пьяница-бомж (жена ушла и забрала ключи от дома), наткнувшийся на запертые двери туалета, где имел обыкновение облегчаться, возмущен тем, что кто-то использует толчок только «в одно лицо», но не может сообразить, где это было; невеста сон-пхиля, истеря на каждом шагу, вызывает у полиции нешуточные подозрения, ведь исчезнувший застраховал свою жизнь на ее имя; какой-то слегка не в себе поклонник пытается завлечь ее под брачный полог, добавляя тем самым подозрений: тренер по йоге направляет душевное послание на почту сон-пхилю, обеспокоенная тем, что тот, не пропустив ни единого занятия за три года, вдруг не пришел – но на ее беду письмо читает ми-сон, невеста, и уже подозревает сон-пхиля в неверности, истеря еще больше; полицейские со своими мухами и тараканами в голове, бросаются от одной версии к другой, выдумывая варианты исчезновения и похищения один другого замысловатей..


а в это время сон-пхиля мучают голод, жажда, невозможность покурить и отсутствие выхода: он сидит взаперти сначала больше суток, а потом – больше двух, у него начинаются видения – сначала это призраки в чосонских одеяниях, а дальше – танцующие на пластиковом ведре и распевающие душевные песни крысы в сопровождении тараканьего бэк-вокала и подтанцовки в виде облезлой швабры, после этого – приходит мама, обучающая жизненной мудрости и так далее. полицейский участок превращается в «сбор блатных и шайку нищих», где собираются все полицейские, невеста, тренер по йоге, банковские друзья-враги, бомж-алкоголик, экскаваторщик-соблазнитель с пузырьком возбудителя для свиней, преступник на испытательном сроке, подобравший зажигалку сон-пхиля, боящийся своей супруги и в свободное от работы время занимающийся похищением предметов женской нижней одежды для использования в личных целях..


чумовая комедия, в которой некоторые моменты бьют глубоко ниже пояса – в прямом и переносном смысле, но неимоверно веселая, как раз то, что надо.

как родственники новый год справляли (亲家过年) – реж. е вей мин (2012)

слегка, как по времени года, припозднившаяся комедия, которая несмотря на  свою новогоднюю тематику совершенно не теряет прелести и веселости – во всяком случае, так я не смеялся уже давно – особенно в некоторых комедийных моментах, когда до мелодрамы – далековато, а до драмы – еще дальше. хотя п-настоящему драматичного в этом фильме и нет – баланс от комедии до мелодрамы выдержан самым что ни на есть лучшим образом, отчего картина остается удивительно легкой и светлой – практически, как «рай океана» или «отражение радуги», но в этих фильмах драматичная и трагедийная составляющая остается важной и неотъемлемой – а здесь все обходится и без этого.

в пекине живет молодая супружеская пара: он – сюй лунь, совсем молодой компьютерный гений, которому в насмешку обещают судьбу второго стива джобса или билла гейтса, но пока что он – неудачник, которому для поддержания едва теплящейся жизни в своей маленькой фирмочке пришлось заложить квартиру, подаренную матерью его жены на свадьбу. она – дань дань, подрабатывающая помощником фотографа и заимающаяся преимущественно тем, что вставляет в фотографии деток в фотошопе и отбивается от неумеренно увлеченного ее прелестями начальника, стараясь при этом не перейти границ. любовь, доверие и полный коммунистический коллективизм в маленькой отдельно взятой ячейке общества, помещенной в крошечный домик из одной комнаты. 

ближе к китайскому новому году выходят на связь родители сюй луня с севера, у которых в доме полетело отопление и которые, чтобы окончательно не околеть, решают на празднование приехать в пекин к сыну и невестке. не проходит и нескольких часов, как мама дань дань, южанка, звонит дочери и ставит перед фактом, что она, бабушка и дядя приезжают к ним на новый год тоже. правдами и неправдами сюй лунь и дань дань добиваются того, что та пара, которой они продали квартиру, съезжает на несколько дней, чтобы можно было имитировать уютное семейное гнездышко со всеми удобствами. 

родственники сползаются: папа сюй луня, старый служака с командирскими замашками, и его мама – романтическая увлеченная литературой дама; мама дань дань – бизнес-дама, занимающаяся ювелиркой, бабушка в этнических одеждах народности мяо, если не ошибаюсь, и дядя – знахарь, лекарь и поклонник традиционной медицины (его персона, вероятно, подтверждает поговорку о том, что китайцы едят все, что на четырех ногах, кроме стола, и все, что летает, кроме самолёта). поначалу все вроде бы нормально, «подмены» никто не заметил, веселье царит в семействе, молодая парочка все глубже и глубже увязает в многочисленной наплетенной лжи, но крепко держит круговую оборону. 

пока не обнаруживается сначала альбом с какой-то девицей (которую дань-дань называет девушкой, умершей от лейкемии, бывшей девушкой сюй луня, о которой он не решился рассказать родителям), а потом – пуш-ап лифчик размера, мало подходящего хоть кому-то из присутствующих женщин. в квартире есть и закрытая комната, оставленная хозяевами (на которую тут же плетется еще одна легенда), но бодрая бабушка, естественно, взламывает запертую дверку..

в общем, все представляет собой практически непрекращающийся словесный поток, распитие водки, настоянной на змеях и сороконожках, чтение возвышенной лирики, разборки внутри семейства – и, как ни странно, совершенно неожиданную исповедь о чувствах, нежную историю о том, что значит быть счастливым, кому доверять, кого слушать и как быть. китайцы в очередной раз меня покорили. большинство актеров, конечно, неизвестны, а вот исполнитель роли сюй луня – да, это тот парень, который сыграл больного сына главного героя в «рае океана». 

п.с. не скажу, что это «сваты» или «ёлки», но что-то в этом слышится приближенное – но, конечно, не до такой маразматичной степени.


также слегка о другом в фильме здесь: http://napishi-kino.com/?p=6128

two little pills

ненавижу болезное состояние - во-первых, я не умею им наслаждаться, валяясь без дела дома; во-вторых, предательство организма и ограничение трудоспособности выбивают из колеи и настроения; в-третьих, персональные особенности физиологии борьбы с температурой и вирусом заставляют надолго не отходить от заветной комнаты под двумя нулями - в критический переломный момент битвы за здоровье организм раскрывает все шлюзы и сбрасывает балласт: после этого выздоровление стремительно продвигается вперед, но вот предугадать момент  - практически невозможно..

порядок (l’ordre) – реж. жан-даниэль полле (1973)


начинающийся с рублено-квадратных букв названия, оглушающе заполняющих своей краснотой экран, фильм оказывается целиком и полностью расчерченным неотвратимым порядком движения: здесь, в этом мире, существует только движение камеры вперед-назад, влево-вправо и момент застывания, обрывания собственного движения. между тремя этими точками оказывается бесконечное множество вариаций, образующих ритм безысходности, ступеней, неотвратимо ведущих либо в глухой темный угол, либо в руины, либо в никуда – и всегда натыкаясь на стену, на запрет, на ограничение, на невозможность. после «средиземноморья», тем же безыскусным монтированием кадра к кадру автор создает безумный ритм метания без выхода из лабиринта, в котором есть один вход, но нет ни единого выхода.

alors.. слово, наиболее часто повторяемое, становящееся и лейтмотивом ограничения, и непрерывным установлением разрывов, когда мысль, законченная  или нет обрывается, после нее ставится многоточие, за которым следует «итак». проказа. лепра, больных которой с начала века вывозили на греческий остров спиналонга, ставший колонией-убежищем-пристанищем-изгнанием вытесненных из мира людей, к которым приезжали смотреть, как на диковинных животных («сфотографируйте эту обезьянку!», восклицает больная лепрой в кадре, возлежащая в позе махи обнаженной на своей убогой постели) или на людей другого рода. сорта. вида. подвида. класса. группы. изолированной породы. в середине пятидесятых их вывезли с острова в больницу под афинами, откуда они так и не вышли: пусть болезнь вышла из них, но они не вышли из болезни и мир по-прежнему остается закрытым для них. еще больше не их видом, вызывающим жалость, хотя они не желают ни жалости, ни отвращения, а только любви, а окружающей их возведенной стеной они отделены от мира, и перейти черту нет никакой возможности: нет желания переходить ее – вообще нет желания; больничный персонал заботится обо всем, однако это пустота, потому что, как оказалось, рай потерян раз и навсегда, и вернуться на спиналонгу нет возможности, потому что это уже не остров спиналонга, а калидон. путь закрыт. рай утерян и не обретется.

так, как бесстрастно объектив познает и фиксирует искривленную, изуродованную, измененную плоть, так он узнает черты проказы в изъязвленной коре деревьев, в зараженных плесенью и грибком стенах, в трещинах, расползающихся то по асфальту, то по беленым стенам; морщины, горбки, выросты, впадины, углубления, наслоение, сгущение, разжижение, ослепление и бельма на лицах и телах людей неотличимы от помечающих знаков в пространстве; переплетение настоящего и прошлого, сияния дня и безрадостности души – в прихотливом и наиболее естественном чередовании цветного с черно-белым кадром. язвы времени на каменных стенах, омываемых кристально-чистой водой, склоненные ветви наисочнейшей зелени, немыслимо синее море молниеносно «пересыхает», теряя цвет и застывает кадром-фотографией, готовой вот-вот истлеть в руках и рассыпаться пылью-плесенью-бактериями, которые то ли заражают проказой, то ли возбуждают какой-то генетический механизм, отправляющий человека из жизни в смерть, из бытия – за решетку и забор, в меж-пространство и практически чистилище (недаром запирающие ворота до половины – черны, а во второй половине – выкрашены белой краской). язык – предатель; в пространстве сливаются безликие потоки речи прокаженных, врачей, верящих, сомневающихся, боящихся, отчаявшихся, кадр сочится и изнывает под тяжестью слов, льющихся через край; они настолько весомы, что заставляют мир изменяться и подстраиваться под себя, и стоит только сказать «выход», как в изъязвленной проказой стене, над водой, показываются двери, возможно, ведущие на свободу, вовне – на спиналонгу? ..на васильевский остров я приду умирать?..

смерть, свившая гнездо на утесах спиналонги, снесла свое яйцо – больного, и неважно, упадет оно ли на камень, или же камень свалится на него – результат будет один. в этом мире без зеркал, потому что каждый больной – твое собственное зеркало, единственное, чего есть всегда и в избытке – это присутствие других. ты не в одиночестве, и ты никогда не будешь оставлен, потому что когда придет время, будет женщина, которая тебя похоронит; и ты пройдешь уже проторенным другими ранее путем (внезапно, споткнувшись о две досточки, камера вдруг осмысленно взглянет на старую дорогу и поймет, что вся она усеяна крестами, метящими путь к смерти). вокруг синева и прозрачность моря. остров, как спина немыслимого морского животного изгибается над гладью, залитой солнечным светом. он тускнеет в проулках заброшенной жизни, в которую больше никто никогда не вернется; хотя внутри этой жизни еще ютится сама жизнь, сама в себе, бегающая, как камера, рывками о окна к окну, от провала к провалу, от проема к проему, от трещины к выбоине, от плесени к грибку. но неотвратим неумолимо и монотонно закрывающийся шлагбаум. движение ограничено. море искрится, прислушиваясь к мыслям мечущегося по выщербленным камням причала. зелень убаюкивает, день катится к закату, а жизнь – к коллапсу. все имеет свой порядок – двигаясь вдоль поручней, облегчающих передвижение – к белой стене, как кожа больного лепрой, бугристой и такой твердой, что культей на месте отпавших пальцев можно забивать гвозди. вперед-назад, вправо-влево, на месте. по замкнутому кругу. по направлению к утерянному раю и необретенному аду.

шёлк (gui su, 詭絲) – реж. су чао-бин (2006)

50.68 КБ
учитывая, что это откровенная мистика, сопряженная к тому же еще и с научной фантастикой, можно было бы подозревать, что я такое кинище буду воспринимать как минимум иронично, но – тем не менее – воспринимал его очень даже хорошо, даже замечательно, несмотря на изобильность спецэффектов и местами загадочные выводы, которые делают персонажи из каких-то не мене странных посылок.

тайная тайваньская конторка занимается изучением паранормальных явлений, с совершенно прагматическими целями: использовать физические свойства губки менгера с целью победы над тяготением и прочими сопряженными с этим явлениями. базируется все на уже синтезированном уникальном кубе менгера, существующем, видимом и ручками осязаемом, с помощью которого, а также специального распылителя с тем же веществом, берется в плен призрак мальчика, обитающий в заброшенном доме. команда исследователей, у которых наблюдаются все призраки постепенного разложения личности, принимает в свой состав еще одного – полицейского, который имеет уникальные способности точного и молниеносного запоминания увиденного, а также умения читать по губам (что в случае китайского языка особенно ценно). у полицейского смертельно больна мать, но он отказывается отключать ее от аппарата, поддерживающего жизнь. также есть девушка, влюбленная в него, и он сам испытывает чувства, но запрещает себе что либо чувствовать.

к такому вот «сокровищу самурайской верности» прилагается начальник исследовательской группы, больной диабетом, наглеющий до предела и одержимый идеей освобождения – физического, морального, сексуального и прочего. постепенно исследователи и полицейский с ними во главе начинают «раскручивать» призрака на признания: почему он никуда не исчезает, почему не реагирует на окружающий мир, на его раздражители, почему «живет» по строгому расписанию и каждый день в 16:30 пытается открыть дверь. масса вопросов – и ответы, которые на них находятся, ставят еще больше вопросов, которые в определенный момент решаются максимально драматично. своеобразно интерпретируется сюжет «чужого»: сами того не зная, исследователи, следуя за мальчиком, вклиниваются между ним и его матерью, с которой – отдельная и особая история.

в общем, парадоксов, странностей, фантастики, психологии, триллера с преследованиями. погонями, поисками себя хватает на хороших практически два часа за небольшим вычетом. и сконструированное не распадается на 27 сегментов (за вычетом отсутствующих - двадцать), не становится «пустышкой», какой, собственно, и должна быть губка менгера, а затягивает в себя и засасывает похлеще другого зрелища.

губка менгера, ковер серпинского, салфетка того же серпинского, кривая урынсона, поверхность мёбиуса, бутылка клейна – все эти странные парадоксы приходят на ум и сливаются воедино. но не в конструкт «очевидного – невероятного», как можно было бы предполагать, а в познание любви и ненависти и пути в смерть – и бессмертие. логичное пространство сконструированной парадоксальности, пронизанной потоками энергиями и оплететенной шёлковыми нитями связей, по которым приходит смерть и спасение, развивается закономерно, взрывается неожиданно, убивает молниеносно и воскрешает непредсказуемо. любимые – умирают и возвращаются, чтобы исчезнуть навсегда, ненависть готовит ложе – но в нем никто не будет спать.

радует взгляд и будоражит воображение, надо сказать – что и требуется.